Когда замолкают музы

25 Август 2010
от

Ожидание, ужасное,  томительное. Оно как дятел сидит в голове и ритмично долбит мозг: “Нет …нет… нет”.

Уже вечер. Рабочий день давно закончен. А телевизор (теперь уже дома)
продолжает пересчитывать  чужое горе. Их уже семьдесят…
Витальки среди них нет.
Но это не успокаивает – ребята анестезиологи сказали, что на два
вертолета должно было быть хотя бы два врача. Ребята –  люди опытные, сами
“ходят” в Ливан.
Бегаю к телефону все время с глупой мыслью: А вдруг это  он? Хотя понимаю, что не может этого быть. Он мне никогда не звонил раньше из армии. Не те у нас отношения.
Вот жене, наверное, позвонит, позвонил…
Но ее телефон я не знаю, да  и  не могу ей звонить, даже если бы знала… Ей и так несладко.
Снова телефон.
Бегу. Это муж  из больницы.
У него странный, неестественный, “пластмассовый” какой-то голос.
Выдыхает одно только слово:
– Держись…

***

Я стою на крошечной площади на въезде в больницу.
Да и не площадь это, одно название.
Маленькая ухоженная лужайка, по краю – клумбы с яркими, слишком яркими петуниями  и посредине шершавый, необработанный камень с полусмытой от дождей краской на выгравированной надписи.
Это площадь имени тебя, Виталька!
Камень на ощупь не холодный.
Я кладу на него ладонь и просто  физически ощущаю, как ты дышишь мне в ухо. Своим характерным жестом цепляешь меня двумя пальцами за карман белого халата и говоришь: “Не смей!”.
Я не плачу. Я научилась за прошедшие десять лет не плакать.  Ну, разве что совсем немного…

Сколько раз, когда у меня умирал больной, я выскакивала из палаты и неслась на лестничную  площадку возле лифта.
Скорей, успеть пока никто не увидел моих слез отчаяния, бессилия и неудачи.
Для молодого врача очень важно казаться сильным и несгибаемым.
И ты всегда шел за мной, хватал меня за халат  и говорил: “Не смей!”
И переждав мои первые всхлипы, начинал рассказывать какую – нибудь смешную историю.
Дикое сочетание: смех и слезы.

Вот и сейчас слезы пока еще в горле.
Они  только  поднимаются наверх по каким-то неизвестным медицине канальцам к глазам, наполняют их и только тогда, перелившись через край, начинают стекать по щекам.
Нет, не буду я плакать.
Я просто уверена, что ты сейчас  рассказываешь мне какую-то очень смешную Парнасскую байку, но я тебя не слышу.

Мне часто приходит в голову одна мысль: a те остальные незнакомые мне 72 мальчика тоже ведь были чьими – то Музами.
Что же тогда происходило там, на Парнасе в тот далекий год? Зачем и кому понадобилось сразу столько Музов? Но я, наверное, этого никогда не узнаю.

Прости меня, Виталька!
Прости, что я никогда не была на кладбище на твоей могиле.
Не могу заставить себя пойти туда  – ведь тебя там нет.
Там под гладкой мраморной плитой лежит цепочка с твоим армейским номером   из какого-то особо прочного металла, который не плавится.
И это все, что осталось от тебя.
Ведь ты был не в том первом вертолете, который раскололся и упал на землю, а во втором,  сгоревшем в воздухе.

Прости, что не звоню твоей жене и сыну. У них своя, уже совсем другая жизнь.
Твоя жена давно уехала из нашего города и вышла замуж.
И потом, они же так и не узнали, что ты мой Муз.
Прости, что не уберегла.
Что я уже на тринадцать лет старше тебя.
Прости, что изменила тебе…

***

Я молчала десять лет. С того самого дня я не написала ни строчки.
Я оплакивала своего Муза, чтила его память минутой молчания, которая растянулась на десять лет.
Но этим летом у меня появился новый Муз.
Он совем не похож на Витальку, не имеет никакого отношения к медицине.
Лет ему почти столько же, сколько было тогда Витальке.
У него скверный характер и мы часто спорим и ругаемся.
Но я снова пишу.

Только бы он тоже не вздумал улизнуть от меня на свой вожделенный Парнас.
А еще он сам пишет…
Но это уже совсем другая история.

Метки: ,

Страницы 1 2

Написать ответ