Когда замолкают музы

25 Август 2010
от

Посвящается всем мальчикам, ставшим
жертвами глупых и бессмысленных войн


Скажите, вы серьезно думаете, что музы – этакие воздушные  создания, живущие на Парнасе? Бесплотные, белокожие женщины неопределенного возраста с лавровым венком в волосах и с неизменной лирой в руках?
Нет, это не так.
То есть обитают они на Парнасе, но уже потом, когда выполнят свою миссию.
Короче, я как всегда все запутала, но поверьте мне, я знаю, о чем говорю.

Выглядят они как обычные люди, живут среди нас и даже профессии у них самые заурядные, не творческие.
Мой, например, был врачом – стажером, только окончившим институт с трогательной такой реденькой бородкой, которую он отрастил специально, чтобы казаться солиднее. А иначе  выглядел совсем сопливым студентом – третьекурсником.
Да, я же не сказала самого главного – у меня была не муза, а Муз.

Не знаю, как у других женщин – писательниц, но у меня именно так.
И имя он носил самое обычное, не какой – нибудь Аполлон там или Купидон, а Виталик, Виталька.
– Да уж, удружили мне родители с именем  – говорил он.
Витa – по латыни жизнь. Так что и пришлось мне идти в медицину,  бороться за спасение этих  самых жизней – улыбался он, когда мы сидели усталые на ночном дежурстве, и жутко хотелось спать. – А еще жить мне положено долго – долго. Успею тебе надоесть, знаешь как?
Эх, Виталька, Виталька!

Надоесть? Да как ты мне мог надоесть? Я готова была тебя слушать часами.
Ты даже бородатые анекдоты умел рассказывать так, что все покатывались со смеху.
Тебе  надо было стать актером.  Твое лицо и мимика были настолько живыми, а  пластика,  какая у тебя была пластика!
Возможно, тогда бы все сложилось по-другому, мы, наверное,  никогда бы не встретились, но зато…

Хотя и врачом он был от Бога. Ловкие сильные руки – даже самые трудные манипуляции ему удавались легко.
– Виталька! Иди сюда, никак не могу поставить катетер в вену. Это ужас просто, вены лопаются, смотри.
И он тут же прибегал на помощь и легким движением,  как фокусник, ставил злополучный пластиковый катетер в тонюсенькую вену на кисти старушки, шутя и рассказывая ей анекдот так, что бабулька тряслась от смеха, не ощущая боли.

Медсестры его обожали.
Когда при пересменке, принимая отделение, они узнавали, что сегодня дежурит Виталька, –  радовались, как  ребятишки на спектакле детского драматического театра.
A еще, удивительно надежным был этот худенький парнишка. Какая – то внутренняя сила исходила от него, и можно было быть абсолютно спокойной, что никаких неприятных неожиданностей на дежурстве не случится.
Хотя это я была врачом – ординатором, а он – стажером у меня в подчинении.

Самое трудное  на дежурстве это предутренние часы – четыре, пять утра. Почему – то самых тяжелых больных привозят именно в это время. И ты, вздрогнув от телефонного звонка, как от удара током, с трудом продрав  заспанные глаза, вскакиваешь  и бежишь на сестринский пост принимать нового больного.
О том, как выглядит почти тридцатилетняя женщина  в пять часов утра после двух – трех часов забытья на жесткой, продавленной кушетке в ординаторской, я умолчу.
Ничего хорошего, уж поверьте мне.

А Виталька умудрялся бодро шутить даже в пять утра. Особенно его вдохновляла моя заспанная физиономия, готовая вот-вот клюнуть носом прямо в чашку с кофе, приготовленную такой же замученной медсестрой.
И когда я, наконец, осмотрев больного и дав назначение медсестрам, садилась писать историю болезни, с ужасом понимая, что больше прилечь не удастся – в семь начнется пересменка медсестер и новый рабочий день, тут поймав мой затравленный взгляд, Виталька шел на крайнюю меру – начинал читать стихи.

Это было так дико.
Два молодых заспанных врача над историей болезни  в пять утра, в единственной ярко освещенной комнате темного, спящего отделении …читают стихи.
Вернее читал Виталька, а я только слушала, но сон тут же куда то с позором уползал, махнув на прощание тонким и длинным хвостом  маленького варана.

Стихи, которые читал Виталька, я могла слушать всегда и в любом состоянии.
Нет, это были не его стихи, писать стажёр не умел (хотя возможно просто скрывал это), но, сколько он их помнил и каких!
Он как будто читал мои мысли и точно знал, какие  именно стихи мне нравились.
Хотя, что здесь удивительного, ведь он был Музом.
И я писала, приходила домой и писала стихи, но почему- то стеснялась показать ему. Теперь жалею, очень.

Наверное, я все – таки была в него немного влюблена.
А возможно он этого и добивался, чтобы вызвать у меня творческую активность. Хороший Муз должен стимулировать автора, а что же стимулирует лучше влюбленности?
Нет, тогда я так не думала, даже близко – у меня же муж, ребенок.
Да и отношения наши были чисто дружескими.

Мой Муз блестяще закончил стажировку и остался в нашей же больнице.
Его приняли на специализацию по анестезиологии и реанимации – он продолжал оправдывать свое кредо – спасать жизнь людям.
Видеться мы стали реже, но когда наши дежурства совпадали,  Виталька всегда прибегал ко мне в терапию и сидел, пока его не звали к больному или на операцию.
А потом однажды он сообщил мне, что женится.

Не могу сказать, что я очень расстроилась, но легкий укол ревности почувствовала – теперь наше общение станет еще более редким.
И он не сможет так просто позвонить мне по телефону и начать рассказывать очередную байку, заставляя меня рыдать от хохота.
На свадьбу я не пошла, поздравила вместе со всем отделением, собрали деньги на подарок.
Виталька ушел в отпуск  нa две “медовые” недели –  больше врачу не положено. И в первый же день, когда вернулся на работу прибежал ко мне. Он выглядел совершенно счастливым.
А через два месяца смущенный  Виталька поделился новостью, что его жена ждет ребенка.

***

Резкая боль внизу живота сначала раскаленным шомполом пронзила меня насквозь прямо в позвоночник, а потом стала пульсирующими толчками подниматься выше.
Вдруг сделалось  темно, закружились перед глазами стаи маленьких темных мошек, захлопали крошечными крылышками.
И гул …низкий гул, который становится все громче.
Неужели эти мошки так гудят?

Испуганные глаза моего ребенка: “МАМА! Что с тобой?”
И я, глупо улыбаясь, оседаю на пол, шепча онемевшими губами: “Все будет хорошо…”
“Скорая” – ее жуткие вопли звучат так душераздирающе, что воют все окрестные собаки. Тоскливо, с какой – то смертной тоской.
Нет, все будет хорошо! Я не могу умереть, я еще совсем молода и у меня ребенок.

“Скорая” везет меня.
Это я лежу с капельницей в вене (сколько я ставила таких пластиковых катетеров).
Красные сполохи  мигалки проникают через плохо задернутую занавеску на стекле  и слепят глаза.
Скорей бы.
Почему  – то я уверена, что когда приедем в больницу, в которой  работаю уже столько лет,  там со мной ничего плохого точно не случится.
Там же все знакомые.

Приемный покой …
Каталка, дребезжит  и спотыкается на выбоинах старого каменного пола.
Больно, от каждого толчка.
– Внематочная  беременность, разрыв трубы, сильное внутреннее кровотечение  – отрывистыми фразами дежурный врач сыплет, как пулеметной очередью.
Я его не знаю, новенький, наверное. – В операционную срочно!
Какой резкий  свет …Что это?
Надо мной испуганное лицо Витальки.
Первый раз вижу его таким растерянным, у него дрожат губы.
Ты что? Возьми себя в руки, стажёр!
Хотя нет, какой стажёр? Он же уже не…

***

Утро.
Через щель в задернутой занавеске на огромном окне пробиваются бледные и пока еще бесцветные лучи.
Рассвет.
Скоро они обретут оттенок, сначала розовый, потом золотистый и солнце бодро постучится  в палату и даже дремать станет уже невозможным.
Хотя какой там дремать.
Санитарка гремит ведром в коридоре, моет пол. Начинается рабочий день.
Сквозь слипшиеся ресницы вижу: у моей постели спящий человек.
Он сидит в кресле, смешно вытянув вперед ноги и склонив голову набок  – это мой муж.

Бедняга!  Начинаю понимать, что жива и это радует, хотя очень болит живот.
Дверь в палату тихонечко открывается и в нее заглядывает …Виталька.
Он подходит к проснувшемуся мужу и жмет ему руку, молча.
Мой Муз жмет руку моему мужу, это же надо.

Вижу восхищенный взгляд мужа – Виталька и его успел очаровать.
Когда же умудрился?
Наверное, ночью, когда я спала после наркоза в реанимации.
И что интересно ни капли ревности в глазах супруга.
Хотя он же не знает, что Виталька мой Муз.

***

Это был последний раз, когда я его видела.
Месяц я не работала после операции, а когда вышла на работу узнала, что Витальку забрали на ежегодную резервистскую службу  в Ливан.
Ну, так не привыкать, врачи все военнообязанные, две недели пролетят быстро.
Вертолетом в Ливан всего полчаса.
Да и тихо там сейчас, врач нужен больше для порядка, положено так.

– Ты слышала радио? – белая как ее халат медсестра кинула на меня тревожный взгляд.
– Когда мне слушать, двух новеньких привезли, надо осмотреть. Потом еще совеща…- я осеклась, заподозрив что-то нехорошее. – А что?
– Вертолеты столкнулись, возле границы с Ливаном …

***

Телевизор, небольшой телевизор, подвешенный на специальном шарнире в коридоре отделения. Я всегда пробегала мимо него, мельком бросив взгляд на экран, ухватив  картинку  и обрывок фразы – некогда, в отделении всегда полно дел.
Сейчас по телевизору одно и тоже, бесконечно сменяющиеся имена и
лица.
Нет, лица появятся потом на следующий день.
Фотографий пока нет, почти нет  и только таблички с незнакомыми именами и возрастом …восемнадцать лет, девятнадцать лет.
Боже мой …Сколько их …Уже тридцать, нет сорок. Да что же это?!
Сколько их было там, в двух  полностью загруженных вертолетах, везших в Ливан  мальчиков – солдат и боеприпасы?

Больные, все кто хоть как-то может передвигаться, даже на колясках, в коридоре  у телевизора, всматриваются, как и я в имена.
Витальки среди них нет… пока.
Не могу выдержать это ожидание.

Бегаю все время в реанимацию узнать у знакомых врачей, нет ли от него сведений, не звонил ли.
Нет, пока нет.

Метки: ,

Страницы 1 2

Написать ответ