Дело в шляпе!

9 Октябрь 2010
от

Валерка забежал вечером, осмотрел картину со всех сторон, даже сзади. Снял ее со стены и зачем-то ощупал стену, обнюхал ее даже (тут пришла моя очередь ржать) и пошел пить пиво. После третьей банки он поставил мне диагноз: “практически здоров” и предложил взять отпуск, отдохнуть. После четвертой банки – захотел выписать мне седативное и снотворное, но я отказался. Наконец, вспомнив парочку историй из нашей веселой студенческой молодости, Валерка заторопился домой к жене и сыну.

А я успокоенный другом и пивом пошел спать.

После визита Валерки все наладилось. Картина больше не разговаривала. Спал я крепко но… заболел какой-то странной тоской. Мне не хватало бойких и эмоциональных монологов рыбы, серебристо-звонких реплик шабли и фужера, романтично-сентиментального яблока. Но, больше всего, мне не хватало грустных миндалевидных глаз княжны Анны.

Нет, все это было рядом на картине, но нарисованное, не живое.

И как я ни ходил вокруг, как ни гипнотизировал ее взглядом, она молчала.

Через неделю мне понадобилось забежать в бухгалтерию. Я распахнул дверь и чуть не прикусил язык. Княжна Анна сидела у компьютера и что-то печатала, заглядывая в толстую папку с бумагами.

Увидев меня, она привстала со стула и случайно смахнула со стола книгу.

Я оказался расторопнее и поднял книгу раньше Веры, но мы чуть не столкнулись лбами. Ее глаза оказались прямо перед моими, и я внутренне вздрогнул еще раз – удивительное сходство. И вовсе у нее не лисья мордочка, и нос тонкий и прямой, а не длинный крючок, как мне казалось раньше. Взглянув на книгу, я удивился еще больше. Маккиявели? Неужели бухгалтерши читают такие книги, а не глупые любовные романы?

Я не преминул об этом спросить.

Как ни странно, но она не огрызнулась, не ответила язвительной шуточкой в нашем привычном стиле общения. Мы даже поговорили на темы истории эпохи Возрождения минут пять, больше не позволяла работа.

С тех пор я часто наведывался в бухгалтерию. Вера меня удивляла все больше. Однажды отказалась пойти со мной на концерт, потому, что была ее очередь дежурить. Она состояла в какой-то организации, добровольно помогающей детским домам – занималась с брошенными детьми, читала им книжки, играла.

Потом на концерте бардовской песни, куда мы пошли, выяснилось, что она прекрасно поет и знает почти весь репертуар, в то время как я, после нескольких строк начинал блеять “ля – ля – ля”.

Вот только домой к себе она меня не приглашала, и неизменно прощалась со мной у подъезда.

***
В комнате кто-то тихонько плакал, приглушенно всхлипывая. Я включил ночник. Ну, так и есть. Картина. Вернее, “антоновка” вытирала кружевным платочком носик, а по ее глянцевым щекам катились самые настоящие слезы.

– Что случилось?

Ответа на мой вопрос не последовало. Зато послышался упрек:

– Как вам не стыдно, сударыня! C’est honteux! (стыд и срам)

Затем рыба повернулась в мою сторону:

– Мсье Платонов, покорнейше прошу простить за то, что потревожили ваш сон. Но мои компаньонки так наивны и сентиментальны.

– Хорошо, но раз уже потревожили, объясните, в чем дело. Несчастье?

– Полноте, голубчик. Какое несчастье? Тут радоваться надо, приданое шить, а не…, – рыба от негодования даже замолчала.

– Приданое?

– Анна Дмитриевна замуж выходит за господина Ладыжина. Венчание через месяц аккурат на “Красную горку”.

“Антоновка” всегда молчаливая, высморкалась в платочек и запричитала:

– Какая радость?! Анна Дмитриевна против воли замуж идет. Она же доктора любит! Только она и батюшку своего любит. Вот и мечется бедная, – последовал горестный вздох и всхлипывание погромче. – А вот князь Дмитрий, отчего так жестокосердно с дочерью своей обошелся? Зачем он доктору Буркину от дома отказал? Не дал даже проститься влюбленным.

– Ах, сударыня! Так доктор сам виновен. Дерзость проявил какую! Приехал руки Анны Дмитриевны просить, а как князь отказал, так прямо ему и заявил: “Вы, ваше сиятельство, дочери своей судьбу ломаете. Она меня любит, а не советника Ладыжина. А вы, князь, эгоист, не о счастье дочери печетесь, а о положении своем в обществе. Не боязно вам вину за слезы Анны Дмитриевны на себя принять?”

Нет! Каков наглец! – добавила рыба, топнув хвостом.

Конечно, князь покраснел весь, чуть апоплексический удар с ним не сделался и указал доктору на дверь. “Вы, сударь, наглец! Учить меня в моем доме, как я о дочери своей заботиться должен?! Извольте пойти вон! Мы в ваших услугах больше не нуждаемся! ”

– Анна Дмитриевна под дверью стояла и как услышала сразу без чувств и упала, – зазвенела бутылка шабли. Так князь доктору не позволил даже помочь бедняжке. И с места не двинулся, пока прислуга дверь за доктором не захлопнула.

– А доктор только к вечеру и узнал о здоровье княжны. Три рубля кучеру Степану дал, чтобы тот ему поведал о состоянии Анны Дмитриевны, – дзинь… дзинь… крупная слеза скатилась по ножке фужера.

По комнате поплыло тягостное молчание.

– И что дальше? – не выдержал я.

– Анна Дмитриевна как в себя пришла, так князю и сказала: “Я, папенька, супротив вашей воли не пойду и не попрекну вас никогда, но в несчастии моем вы будете виновны”.

Я взглянул на княжну и почувствовал неприятную дрожь под ложечкой. В глазах Анны полыхали боль и отчаяние. Я впервые заметил ее хрупкость: узкие обнаженные плечи, тонкие руки на фоне пышного бального туалета только подчеркивали ее беззащитность. Серебряная вилка, зажатая между пальцами, напоминала стилет. Но самое главное … я внутренне похолодел… на ее оранжевой шляпе сидели две черные птицы, как предвестницы беды. Мне стало не по себе.

– … происхождения благородного и воспитана в строгости почитать родителей. Кому как не отцу родному знать, что его дитяти надобно. Князь счастья дочери желает, любит он ее, … – что-то кому-то доказывала рыба.

Я встал, и не в силах больше смотреть в глаза Анне, вышел на кухню. У меня пересохло в горле. Хлебнул заварки прямо из носика чайника. Потом закурил. Меня не покидало тягостное предчувствие беды. Когда я вернулся в комнату, картина замолкла. Все участники драмы были всего лишь нарисованными, и я даже вздохнул с облегчением и выключил ночник.

Толпу людей перед домом я увидел издалека и ускорил шаг. Что случилось? Красная машина с оранжевой мигалкой не оставляла никаких сомнений. Сердце ёкнуло и провалилось вниз, а только потом я заметил белые клубы дыма, валившие из окон второго этажа.

Моя и соседская квартира.

Вокруг бегали люди в защитных комбинезонах с касками, тащили шланги. За красными ленточками, огораживающими подъезд, толпился народ.

О, боже! Там же картина!

Я влетаю в толпу и, работая локтями, протискиваюсь к двери

Сердце стучит набатом где-то в горле. Еще немного, ну же! Не стой на дороге! Я отталкиваю со всей силы какого-то нетрезвого типа. Хоть уши зажимай, давно я такой мат не слышал. Мужик заваливается вбок и, пытаясь устоять на нетвердых ногах, цепляется за девчонку. Ба! Да это же та самая продавщица картины. Та, которую я столько искал. Что она здесь делает? Надо ее спросить про…

Нет. Некогда. Вот дверь.

– Стойте! Вы куда? Туда нельзя!

– Я живу здесь на втором этаже. Мне надо очень! Там картина!

– Там пожар! Нельзя! Назад!

Не люблю бить людей, очень не люблю, но выхода нет.

Удар ребром ладони под дых. Субтильный охранник сгибается пополам и, охнув, оседает на землю. Тут больше и не требуется ничего. Хлюпик.

Второй – амбал грозно надвигается на меня. В руке у него шокер, похоже. Стойка. С ноги в пах ботинком! Глаза амбала вылезают из орбит. Подсечка стопой. Захват. Все. Перекидываю амбала через голову и укладываю осторожно на землю. Бедняга.

Черный пояс дзюдо это вам не шуточки! Пусть в далекой юности, но мышцы натренированные до автоматизма сами выполняют полузабытые приемы.

Третий с испугом бросается в сторону и освобождает дорогу. Правильно. Зачем? Меня сейчас не остановишь. Взлетаю на второй этаж по лестнице.

Грустные глаза Анны, смотрящие прямо в душу, ведут меня не хуже, чем собака – поводырь слепого хозяина. А я и впрямь ничего не вижу.

Темно, едкий дым проникает в глаза, в легкие. Глубокий приступ кашля отнимает время. Скорей! Накидываю на голову куртку, не дышать, стараться не дышать! Хватаюсь за дверную ручку. Черт! Раскаленная! Нет, ключом не выйдет! Наваливаюсь и вышибаю плечом дверь. Не знал, что она у меня такая хрупкая. Ноет плечо, растянул видно. Вперед!

А в квартире-то огонь! Из передней пышет раскаленный воздух. Дым! Ничего не видно. Наощупь. Я же все здесь знаю! Четыре шага вперед, теперь вправо три, налево и снова…

А в комнате уже пламя. Ну же, еще … всего несколько шагов до дивана и направо четыре до стены. Страшно! В первый раз в жизни так страшно. Это не кино, это настоящий огонь.

Так, вот и стена. Теперь нащупать. Что за черт! Нет ее. Как нет? Я сдвигаю чуть куртку и приоткрываю глаз. Слезы льются, не вижу ничего, кашель. Ох, сейчас легкие выверну наружу!

Нет! На стене картины нет! Но этого не может быть! Упала? Надо ощупать пол под ногами.

А комната уже пылает, трещит мебель. Нет, не уйду, пока не найду ее! Опускаюсь на четвереньки и руками наощупь двигаюсь вдоль стены. Нет! Тоже нет!

Как же?! Как? Где она?

Треск, искры, что-то падает. Куртка загорелась! Черт! Что-то летит сверху! Темнота.

– Мсье Платонов! Мсье Платонов!

Кто-то зовет меня. Какие тяжелые веки, не могу открыть глаза. Как хочется спать. Спать. Я плыву, теплое течение несет, баюкает, ласкает…

– Мсье Платонов, голубчик! Я хочу с вами проститься.

Кто это? Надо посмотреть, но нет сил.

– Все закончилось. Мы больше не встретимся. Будьте счастливы, мсье Платонов.

Нет, надо взглянуть, кто это желает мне счастья.

Вздрогнули ресницы, все плывет и кружится в розовом вальсе. Раз – два – три, раз – два – три. Кажется, где-то звенят колокольчики. И громко.

Танцуют все – комната, свет на потолке, блики на полу. Раз- два – три, раз – два – три.

Метки:

Страницы 1 2 3

Написать ответ