*** Смотреть на этот мир безумно-розовый

Смотреть на этот мир безумно-розовый,
Бежать, бежать по утреннему лугу,
И рифмовать все то, что было прозою,
И улыбаться клеверу, как другу.

На ушко ветер шепчет глупые слова
Нескромного, влюбленного мальчишки
И поцелуями кусает трын-трава
Изящные и мокрые лодыжки.

Малина недотрогой притворяется,
Скрывая плоти крик под полумаской
И капельками крови проливается
От пальцев или губ невольной ласки.

Вот озеро. И глаз аквамариновый
Пьянит, дурманит, щурится как-будто.
Одежду на песок поспешно скинув, ты
Летишь к нему, не в силах ждать минуту.

Предзакатные облака

Контуром розовым обведена
Пена стирального порошка —
В тазике неба полощет весна
Предзакатные облака.

Взмыленный встал на дыбы жеребец,
Ветром порывистым окрылён,
Через мгновение весь в серебре
Восстаёт из пены дракон.

Символом древнего зла не пробрать
Мир, что к смертям и слезам терпим.
Старенький шарик пора постирать —
Грязь, что в небе и грязь под ним.

Когда замолкают музы

Посвящается всем мальчикам, ставшим
жертвами глупых и бессмысленных войн

Скажите, вы серьезно думаете, что музы — этакие воздушные  создания, живущие на Парнасе? Бесплотные, белокожие женщины неопределенного возраста с лавровым венком в волосах и с неизменной лирой в руках?
Нет, это не так.
То есть обитают они на Парнасе, но уже потом, когда выполнят свою миссию.
Короче, я как всегда все запутала, но поверьте мне, я знаю, о чем говорю.

Выглядят они как обычные люди, живут среди нас и даже профессии у них самые заурядные, не творческие.
Мой, например, был врачом — стажером, только окончившим институт с трогательной такой реденькой бородкой, которую он отрастил специально, чтобы казаться солиднее. А иначе  выглядел совсем сопливым студентом — третьекурсником.
Да, я же не сказала самого главного — у меня была не муза, а Муз.

Не знаю, как у других женщин — писательниц, но у меня именно так.
И имя он носил самое обычное, не какой — нибудь Аполлон там или Купидон, а Виталик, Виталька.
— Да уж, удружили мне родители с именем  — говорил он.
Витa — по латыни жизнь. Так что и пришлось мне идти в медицину,  бороться за спасение этих  самых жизней — улыбался он, когда мы сидели усталые на ночном дежурстве, и жутко хотелось спать. — А еще жить мне положено долго — долго. Успею тебе надоесть, знаешь как?
Эх, Виталька, Виталька!

Надоесть? Да как ты мне мог надоесть? Я готова была тебя слушать часами.
Ты даже бородатые анекдоты умел рассказывать так, что все покатывались со смеху.
Тебе  надо было стать актером.  Твое лицо и мимика были настолько живыми, а  пластика,  какая у тебя была пластика!
Возможно, тогда бы все сложилось по-другому, мы, наверное,  никогда бы не встретились, но зато…

Кризис среднего возраста

Я сидела возле компьютера, просматривая электронную почту. На улице лил дождь.
Даже не лил, это слишком громко сказано, так накрапывал, когда в окно постучали.
Я не поняла, откуда исходит звук и стала проверять свою аську, решив, что это подключился кто-то из моих «контактов». И только когда постучали во второй раз,  обнаружила источник стука.
За окном, на высоте третьего этажа, в воздухе висел смуглый мальчик лет десяти с белыми крылышками (точь в точь такими, которые рисуют детишкам на открытках), смотрел на меня большими светло-серыми глазами и настойчиво стучал кулачком по стеклу. Несмотря на дождь на его белых перышках не было ни капли влаги, да и одежда, похожая на балетное трико телесного цвета тоже была совершенно сухая.
«Ну вот — подумала я — началось».
Недосыпание — страшная вещь, а я последние недели спала часов по пять. Писала рассказ, который выжимал из меня все соки, никак не хотел укладываться в литературные рамки и просто издевался надо мной.
Я зажмурила глаза, но когда их снова открыла, странный мальчик продолжал висеть все там же. Тут мой материнский инстинкт и доброе сердце не выдержали, и я бросилась к окну открывать — ребенок мокнет под дождем, а я тут размышляю.

Эхо

oбещали любовь до гроба —
и что теперь?
смотришь холодно так и строго,
хоть верь, не верь.
ты молчишь и лишь исподлобья
бросаешь взгляд.
мы гордились своей любовью —
как видно, зря.
кто виновен, не молчи, скажи
в этом крахе,
в этой боли,  во всей этой лжи,
в нашем страхе.
дверь захлопнуть, убежать, уйти —
притвориться.
жизнь прожить — не поле перейти —
это снится.
знать хочу кто виновен в этом:
зависть? злоба?
a в ответ тишина и эхом:
oба, оба…

*** В далеком городе забытом

В далеком городе забытом и затерянном,
На тихой улочке Веревочных Мостов
Гуляет дама одиноко  в темном  скверике
В ажурной шляпке белой, с шелковым  зонтом.

В чуднОм наряде, старомодном, брошкой схваченном,
С манящей грацией в движеньи нервных рук
Ведет на поводке собаку.  Двух собачек.  Но
уж если точной быть, тогда простите, сук.

Одна — ротвейлер злой, свирепa  и кусается,
Другая такса — крошка — длинноухий стиль.
Эмоцией большая сука называется,
А такса — крошка откликается на Мысль.

Грызутся суки. Даже такса остроносая.
Решают зубы, ловкость, а совсем не рост.
И страшно злющая громадная  Эмоция
Пытается оттяпать крошке Мысли хвост.